Выксунская епархия

Священномученик Евгений (Зернов), митрополит Горьковский и Арзамасский (1877 - 1937)

 

Мысли о главном:

«Русская Православная Церковь почитает святость новомучеников и исповедников, утверждая их особый вклад во вселенское Православие. Благодаря их жертвенному свидетельству о Христе в Православии вновь в небывалых масштабах, сопоставимых с гонениями первых веков христианства, был явлен подвиг мученичества и исповедничества, на котором возрастала христианская Церковь. Духовные плоды этого подвига должны быть усвоены нашим обществом».

Выдержка из Документа Архиерейского собора 2011 года «О мерах по сохранению памяти новомучеников, исповедников и всех невинно от богоборцев в годы гонений пострадавших».

 

Ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы,

ни Начала, ни Силы, ни настоящее,

ни будущее, ни высота, ни глубина,

ни другая какая тварь не может отлучить нас

от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем.

 

(Послание к римлянам апостола Павла  8:38,39)

 

 

Преосвященный митрополит Евгений родился 18 января 1877 года в Москве, в семье диакона Алексея Зернова. При крещении будущий святитель был назван Симеоном. В 1899-м, спустя год после окончания курса духовной семинарии, Семен Алексеевич Зернов поступил в Московскую духовную академию, где и принял 8 марта 1900 года монашеский постриг с именем Евгений. 5 апреля того же года он был рукоположен в иеродиакона. 25 марта 1902 года состоялось его рукоположение в иеромонаха.

После завершения учебы в академии со степенью кандидата богословия указом Святейшего Синода от 12 августа 1902 года он был назначен в Черниговскую духовную семинарию в качестве преподавателя сектоведения. Он читал семинаристам лекции по обличительному богословию, истории русского раскола и местных сект.

Наряду с преподавательской деятельностью иеромонах Евгений в период с 1902 по 1906 был активным членом Совета местного Братства во имя св. Михаила, князя Черниговского. В течение 1902–1904 годов он заведовал библиотекой-читальней; был руководителем и организатором религиозно-нравственных чтений для народа.

Результатом его усердного изучения сектантства стал особый доклад «О состоянии раскола и сектантства в Черниговской епархии и о мерах борьбы с ними». За этот труд 19 ноября 1902 года удостоился благодарности епархиального начальства. А 12 февраля 1904 года иеромонах Евгений был награжден набедренником. 4 августа того же года определен инспектором духовной семинарии.

15 марта 1906 года последовал Указ Священного Синода о назначении иеромонаха Евгения ректором Иркутской Духовной семинарии с возведением его в сан архимандрита в городе Чернигове, что и было исполнено Преосвященным Антонием, епископом Черниговским. 25 марта 1906 года иеромонах Евгений был возведен в сан архимандрита в Сретенском храме Черниговского Свято-Троицкого монастыря.

Начало XX века совпало с социально-политической активностью духовных школ. В 1905 – 1907 гг. воспитанники духовных семинарий активно принимали участие в революционных движениях. Воодушевленные революцией 1905 года, семинаристы примкнули к политической партии эсеров. Их привлекла политическая программа эсеров, направленная против капитализма и царизма и ориентированная на социализм и политическую свободу. Такую обстановку в духовной школе назвали «духовной цусимой», а семинарии прозвали «фабрикой нигилизма». Поводом к социально-политической активности духовных заведений послужили события Кровавого воскресенья, когда во главе со священником Георгием Гапоном состоялось шествие рабочих к императору для подачи петиции.  Этот день стал причиной стачек, демонстраций и забастовок, прокатившихся в январе-феврале по всей стране, как среди рабочих, так и среди студентов. Реакцией на революцию 1905 года оказались небывалые волнения в Витебской, Московской, Ярославской, Екатеринославской, Иркутской и Кавказских духовных школах. Беспорядки приобрели небывалый размах. Требования учащихся в этот период касались в основном вопросов внутреннего распорядка. Воспитанники протестовали против принятого в духовно-учебных заведениях казарменного режима, требовали устранения ненавистных администраторов, улучшение санитарно-гигиенических условий и питания. Обычными лозунгами воспитанников этих семинарий становятся: «Долой царизм», «Долой самодержавие». Дело доходило до устройства баррикад, из-за которых камнями встречали семинарское начальство. Устраивались политические забастовки и бунты, в ходе которых были и жертвы в лице инспекторов и ректоров. Во многих семинариях стали издаваться студенческие журналы революционного направления. Проводились Съезды семинаристов, на которых принимались решения по содействию духовной системы с социалистическими партиями, по работе в стенах семинарий (организацией марксистских кружков, библиотек, лекций, собраний, распространением литературы и т. п.).

Такой досталась в управление архимандриту Евгению семинария в Иркутске. Он, приняв пост ректора семинарии в острый момент царящего раздражения воспитанников против собственного начальства, в короткое время сумел нормализовать обстановку. Возникшие под воздействием общероссийских событий 1905 года волнения в этом учебном заведении он устранил без применения репрессивных мер, заслужив тем самым общую любовь и доверие.

Будучи ректором Иркутской семинарии, архимандрит исполнял и возложенные на него должностные обязанности председателя епархиального Училищного совета (на основании указа Священного Синода от 20 августа 1907 года). В его ведении находились все епархиальные духовные заведения и церковно-приходские школы. Он являлся членом местного миссионерского комитета, членом Географического общества, Братства во имя св. Иннокентия, а также редактором «Епархиальных ведомостей». Будучи великолепным оратором и проповедником, архимандрит Евгений активно занимался миссионерской деятельностью на иркутской земле. В 1909 году он состоял членом Синодальной комиссии по освидетельствованию останков святителя Софрония Иркутского. В 1910 году на Иркутском миссионерском съезде он сделал доклад «О постановке миссионерских предметов в духовных семинариях». Буквально все предложенные им в этом докладе положения были единогласно приняты участниками съезда.

 

 

20 января 1913 года архимандрит Евгений был хиротонисан во епископа Киренского, викария Иркутской епархии. Хиротония происходила в Иркутском кафедральном соборе, ее совершали архиепископ Иркутский и Верхоленский Серафим (Мещеряков), епископ Томский и Алтайский Мефодий (Герасимов) и епископ Забайкальский и Нерчинский Иоанн (Смирнов).

А 11 июня 1914 года викарного епископа Евгения назначили на самостоятельную кафедру — епископом Приамурским и Благовещенским. На Священном Соборе Русской Православной Церкви (1917–1918) владыка являлся официальным его членом. Фактическое служение его во вверенной епархии продлилось до 1924 года, и здесь ему пришлось пережить все послереволюционные события, отстаивая свои убеждения пастыря Православной Церкви.

В 1923 году Преосвященный Евгений был возведен в сан архиепископа. В этом же году, в ночь под Успение, после всенощной в Благовещенском кафедральном соборе его арестовали. Это вызвало массовый протест верующих, которые уже наутро, когда любимого архипастыря не оказалось за литургией, собрались у здания ОГПУ, требуя предъявить им владыку, чтобы удостовериться, что он жив. В ответ на это власти разогнали толпу, вызвав пожарную команду, которая обливала протестующих людей водой. Архиепископа перевели из здания ОГПУ в городскую тюрьму, а в городе арестовали пятьдесят четыре человека, преимущественно женщин, из которых уже никто не вернулся домой.

Очевидцы событий рассказывали, что пока Преосвященный Евгений находился в заключении, по улицам города ежедневно разъезжала повозка с надписью: «В тюрьму для епископа хлеб». Продуктов набиралось такое количество, что владыка кормил многих арестантов.

Затем чекисты вывезли архиерея в Читу, а оттуда в Москву, где он и был временно освобожден. Постановлением Святейшего Патриарха и Священного Синода от 8/21 мая 1924 года архиепископ Евгений был включен в постоянный состав Священного Синода при Святейшем Патриархе Тихоне. При этом, за непризнание им политики обновленцев, он уже снова находился в заключении.

В начале 1924 года по распоряжению Особого совещания при Коллегии ОГПУ владыка был сослан в Соловецкий лагерь особого назначения, где пробыл в течение двух лет, начиная с 22 февраля 1924 года.

В романе «Обитель» Захара Прилепина описывается, как шестая рота, состоявшая из духовенства, утром шла на работу:

«– Шестая рота – не что-нибудь, – сказал кто-то громко… – Шестая рота – ангельская! – раз, два, и на небесах. За что страдают? Ни словом, ни делом, ни помышлением. Безвинно, во имя Твое, Господи.

– Смотрите, – говорил Василий Петрович очень спокойно. – Это Евгений (Зернов), епископ Приамурский и Благовещенский. Это Прокопий, архиепископ Херсонский… Иувеналий, архиепископ Курский… Пахомий, архиепископ Черниговский… Григорий, епископ Печерский… Амвросий, епископ Подольский и Брацлавский… Киприан, епископ Семипалатинский… Софроний, епископ Якутский».

Важнейшей особенностью церковной жизни середины 1920-х гг. было духовное влияние соловецких узников на всю церковную политику. К 1926 г. на Соловках находилось 29 православных иерархов. Их деятельность была объединена в самостоятельный церковный орган, известный под условным названием «собор соловецких епископов». Первыми епископами «собора» на Соловках последовательно избирались: архиепископ Приамурский и Благовещенский Евгений (Зернов), архиепископ Иларион (Троицкий), викарий Московский, архиепископ Воронежский Петр (Зверев). Судьба каждого из них — судьба мучеников, жизнь свою положивших за Христа.

Конечно, на статус полномочного церковного Собора соловецкое собрание епископов-заключенных претендовать не могло и не претендовало, но их мнение (в условиях, когда настоящий Собор созвать было невозможно) стало одним из самых представительных выражений мнения Церкви. Именно поэтому к голосу «собора соловецких епископов» прислушивались духовенство и верующие, остававшиеся на свободе. А сами соловецкие мученики не раз обращались к Церкви со своими посланиями, реагируя на наиболее болезненные проблемы того времени, и тем самым влияли на церковную жизнь страны.

В июне 1926 г. соловецкие епископы (17 человек из находившихся тогда на Соловках) во главе с архиепископами Иларионом (Троицким), Евгением (Зерновым), Пахомием (Кедровым), Ювеналием (Масловским) составили «Памятную записку соловецких епископов», представленную на усмотрение Правительства СССР.

Задача этого документа — еще раз, после соответствующих заявлений патриарха и его заместителей, «с совершенной справедливостью изложить пред Правительством принципы, определяющие ее <Церкви> отношение к государству». Это необходимо для того, пишут соловчане, чтобы «рассеять окутывающую» Православную Церковь «атмосферу недоверия», порожденную обвинениями православного епископата и клира «в контрреволюционной деятельности и тайных замыслах, направленных к свержению советской власти и восстановлению старого порядка», и «положить конец прискорбным недоразумениям между Церковью и советской властью, тяжелым для Церкви и напрасно осложняющим для государства выполнение его задач». Основная мысль этого документа — просьба о легализации церковного управления без вмешательства во внутренние дела Церкви.

В «Памятной записке...» давалась объективная картина тогдашнего положения Церкви: «Епископы или вовсе не допускаются в свои епархии, или, допущенные туда, бывают вынуждены отказываться от исполнения самых существенных обязанностей своего служения — проповеди в церкви, посещения общин, признающих их духовный авторитет, иногда даже посвящения. Местоблюститель Патриаршего Престола и около половины православных епископов томятся в тюрьмах, в ссылке или на принудительных работах <...> Правительство как в своем законодательстве, так и в порядке управления не остается нейтральным по отношению к вере и неверию, но совершенно определенно становится на сторону атеизма, употребляя все средства государственного воздействия к его насаждению, развитию и распространению, в противовес всем религиям».

 

 

Особый акцент в документе был сделан на мировоззренческую пропасть между коммунистическим государством и Церковью Христовой: «Подписавшие настоящее заявление отдают себе полный отчет в том, насколько затруднительно установление взаимных благожелательных отношений между Церковью и государством в условиях текущей действительности, и не считают возможным об этом умолчать. Было бы неправдой, не отвечающей достоинству Церкви, и притом бесцельной и ни для кого не убедительной, если бы они стали утверждать, что между Православной Церковью и государственной властью советских республик нет никаких расхождений».

 Но эти расхождения, говорят соловчане, состоят не в том, что Церковь предпочитает какой-то один общественный строй другому и поэтому желает свержения советской власти: «Это расхождение лежит в непримиримости религиозного учения Церкви с материализмом, официальной философией коммунистической партии и руководимого ею Правительства советских республик. Церковь признает бытие духовного начала, коммунизм его отрицает. Церковь верит в Живого Бога, Творца мира, руководителя его жизни и судеб, коммунизм не допускает Его существования, признает самопроизвольность бытия мира и отсутствие разумных конечных причин в его истории. Церковь полагает цель человеческой жизни в небесном призвании духа и не перестает напоминать верующим об их небесном отечестве, хотя бы жила в условиях наивысшего развития материальной культуры и всеобщего благосостояния, коммунизм не желает знать для человека никаких других целей, кроме земного благоденствия».

Однако, несмотря на столь разительные мировоззренческие расхождения, мирное сосуществование и даже совместная полезная деятельность «в работе дня» Церкви и коммунистического государства возможна, поскольку Церковь может существовать при любом общественном и политическом строе и всегда лояльна к существующим властям: «Церковь не касается перераспределения богатств или их обобществления, так как всегда признавала это правом государства, за действия которого не ответственна. Церковь не касается и политической организации власти, ибо лояльна в отношении правительств всех стран, в границах которых имеет своих членов. Она уживается со всеми формами государственного устройства от восточной деспотии старой Турции до республики Североамериканских штатов. <...> внутренне чуждая правительству в древнеримской империи или в недавной Турции, она <...> оставалась лояльной в гражданском отношении».

Даже нынешнее тяжелое положение Церкви не должно менять ее позиции в отношении государства, говорилось в «Памятной записке». Но при сложившихся обстоятельствах условием нормального сосуществования столь разных общественных организмов, как Церковь и коммунистическое государство, соловецкие епископы видят в как можно более точном соблюдении принципа отделения Церкви от государства, а в применении к советской действительности — в доскональном соблюдении декрета 1918 г.: «Церковь основывается на полном и последовательном проведении в жизнь принципа раздельности Церкви и государства. Она не стремится к ниспровержению существующего порядка и не принимает участия в деяниях, направленных к этой цели, она никогда не призывает к оружию и политической борьбе, она повинуется всем законам и распоряжениям гражданского характера, но она желает сохранить в полной мере свою духовную свободу и независимость, представленные ей Конституцией, и не может стать слугой государства».

Этот компромисс, по мнению соловецких епископов, мог быть достигнут, несмотря на непримиримость православного вероучения и атеизма: «При таком непримиримом идеологическом расхождении между Церковью и государством, неизбежно отражающемся на жизнедеятельности этих организаций, столкновение их в работе дня может быть предотвращено только последовательно проведенным законом об отделении Церкви от государства, согласно которому ни Церковь не должна мешать гражданскому правительству в успехах материального благополучия народа, ни государство стеснять Церковь в ее религиозно-нравственной деятельности».

Последовательное проведение в жизнь принципа отделения Церкви от государства предполагает как то, что Церковь не вмешивается в политику и не делает политических заявлений, так и то, что советская власть не будет вмешиваться во внутреннюю жизнь Церкви и не будет препятствовать ей обустроить свою жизнь — в рамках советского строя — согласно с канонами. Лишенные пассивного и активного избирательного права служители культа, говорилось в «Памятной записке», не должны ни подвергать критике, ни одобрять гражданское правительство, ибо это тоже является вмешательством в политику. И наоборот: полное устранение Церкви от политики должно повлечь за собой исключение всякого государственного надзора за политической благонадежностью ее членов. Соловецкие епископы выразили надежду, что религиозным объединениям будет возвращено право юридического лица, что появится возможность избрания патриарха и создания организаций епархиального управления, что будут возвращены на свои места мощи святых.

Авторы «Памятной записки» подчеркнули, что, несмотря на каноническое подчинение заграничных приходов Патриарху Московскому и всея Руси, в действительности никаких легальных форм общения с «карловчанами» не существует.

 «Карловчаны» – это русская православная эмигрантская церковная организация с центром в Сремских Карловцах, которая объединяла большую часть духовенства Православной российской церкви, оказавшегося в изгнании и эмиграции вследствие революции 1917 года и гражданской войны в России. Во главе «карловчан» стоял эмигрантский митрополит Антоний Храповицкий. Окончательно «Карловацкая Церковь» вышла из административного подчинения «московской церковной власти» после издания митрополитом Сергием «Декларации» от 29 июля 1927 года, отвергнув «Декларацию» и провозгласив эту власть несвободной в своих решениях в условиях атеистических и политических гонений на церковь и находящейся в порабощении у большевистского режима. В СССР рассматривалась властями и официальной пропагандой как контрреволюционная, антисоветская монархическая«эмигрантская религиозно-политическая группировка».

Это обстоятельство снимает с руководства Русской Православной Церкви ответственность за участие церковного зарубежья в политической деятельности. Критикуя политические заявления руководства Зарубежной Церкви, соловецкие епископы «сочли неприемлемым для Русской Церкви принять в качестве условия получения регистрации требования государства о церковном осуждении зарубежных епископов как входящие в противоречие не только с церковными канонами, но и с советским законодательством».

Таким образом, «Памятная записка соловецких епископов», констатируя тяжелое положение Православной Церкви, вызванное неправедными гонениями и поддержкой обновленческого раскола со стороны власти, а также мировоозренческую пропасть между Христовой Церковью и атеистическим государством, вместе с тем утверждала возможность установления между ними нормальных взаимоотношений и лояльного отношения Церкви к этому государству. «Памятная записка» указывала и путь для достижения возможного компромисса в последовательном соблюдении принципа отделения Церкви от государства, официально провозглашенного советским правительством. Характерно, что в соловецком послании кардинально меняется отношение представителей Русской Церкви к ленинскому декрету 1918 г. Если в 1918–1919 гг. Поместный Собор, духовенство, верующие, как мы

помним, совершенно обосновано воспринимали декрет как вызов, брошенный Русской Церкви, как вопиющее попрание ее прав и российских национальных традиций, то в 1926 г., после всего пережитого, декрет воспринимается как скромный, но реальный залог соблюдения прав гонимой Церкви. Так соловчане первыми после 1917 г. начинают апеллировать к букве советского законодательства ради защиты прав верующих, как бы говоря большевистским властям: «Соблюдайте ваши законы!»

Из Соловецкого лагеря архиепископа Евгения (Зернова) отправили на поселение в автономный округ Коми, в Зырянский край. Позднее он поддержал июльскую Декларацию 1927 года митрополита Сергия (Страгородского).

29 июля 1927 года Заместитель Местоблюстителя патриаршего престола митрополит Сергий (Страгородский) издал «Послание Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Нижегородского Сергия и Временного при нём Патриаршего Священного Синода «Об отношении

Православной Российской Церкви к существующей гражданской власти». В документе сообщалось, что Русская Православная Церковь лояльно относится в советскому режиму и находится в компромиссе с советским руководством. В документе говорилось, что «Советский Союз является нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи. Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, сознается нами как удар, направленный в нас.  Учреждение советской власти многим представлялось недоразумением, случайным и поэтому недолговечным. Забывали люди, что случайности для христианина нет, и что в совершившемся у нас, как везде и всегда, действует та же Десница Божия, неуклонно ведущая каждый народ к предназначенной ему цели».

 

13 августа 1930 года, после освобождения архиепископа Евгения, было принято постановление о назначении его архиепископом Белгородским, но из-за отказа в регистрации со стороны советских властей это решение было отменено. И лишь через год, в 1931-м, владыка стал служить в Вятской епархии в качестве викарного архиепископа Котельнического.

2 апреля 1931 года постановлением заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) он был награжден ко дню Святой Пасхи, вместе с другими архиереями, правом ношения креста на клобуке. А с 8 сентября 1933 года Преосвященный Евгений временно возглавил Вятскую епархию, получив титул архиепископа Вятского и Слободского. Однако уже менее чем через год, 3 мая 1934 года, он был назначен на Горьковскую (бывшую Нижегородскую) кафедру с возведением в сан митрополита.

 

По своему внешнему виду Преосвященный Евгений был очень заметным человеком, несмотря на годы, проведенные им в заключении и ссылке: высокого роста, с выразительными ярко-серыми глазами и седыми волосами. Когда он шел по городу, все невольно обращали на него внимание: люди останавливались и просили благословения. В Нижнем Новгороде владыка проживал в центре города. Богослужения его отличались величием, покоем и благоговением. Он обладал притягательной силой истинной духовной власти и пользовался огромным авторитетом у православных нижегородцев.

По информации, приведенной в монографии митрополита Мануила (Лемешевского), в 1935 году владыка Евгений уже не стоял во главе епархии, а по болезни пребывал на покое. Однако данные из архивно-следственного группового дела НКВД, заведенного на митрополита Евгения и некоторых нижегородских священнослужителей в июле 1935 года, свидетельствуют о том, что вплоть до мая месяца 1935 года митрополит Евгений (Зернов) по-прежнему активно управлял Горьковской (Нижегородской) епархией.

 

 

На основании доноса одного из клириков и по постановлению от 3 мая 1935 года митрополит Евгений был арестован. Недовольство местных властей по поводу деятельности архиерея возникло фактически сразу же, как только владыка появился на нижегородской земле: на него было заведено агентурное дело, куда вносилась любая информация относительно его действий и особенно его служения.

5 мая Преосвященному Евгению было предъявлено обвинение в том, что он, «будучи митрополитом Горьковского края, в течение 1934–1935 гг. использовал церковный амвон, произнося в ряде церквей г. Горького и прилегающих районов проповеди антисоветского содержания в целях внедрения в массу контрреволюционных идей». За неимением конкретных доказательств лишь 9 июля того 1935 года было возбуждено дело «в связи с наличием признаков организованной контрреволюционной деятельности и руководства со стороны Зернова Евгения».

Действительно, как истинный архипастырь, владыка постоянно и на всех богослужениях произносил в храмах проповеди, и духовенству также говорил, что «надо их читать чаще и активно проповедовать учение Христа».

Согласно протоколу допроса, на это обвинение владыка Евгений отвечал: «Виновным себя в том, что мною был использован церковный амвон в контрреволюционных целях для произнесения проповедей антисоветского содержания не признаю, так как в действительности ни в одной церкви г. Горького и его районов не произносил проповедей антисоветского содержания в целях внедрения в массу верующих контрреволюционных идей, а все мною произнесенные проповеди были исключительно религиозно-нравственного содержания».

О том, какие именно проповеди митрополита расценивались как антисоветская агитация, можно судить из самого следственного дела. Так, 6 декабря 1934 года, на праздник в честь св. блгв. князя Александра Невского, в Похвалинской церкви г. Горького владыка произносил примерно такие слова: «...кто из нас, возлюбленные, не отягчен или не обременен? Мы хотим добиться счастья своей силой, своими средствами, без Божией помощи, поэтому нам и тяжело». Следствием это было расценено как попытка доказать верующим, что в тяжелое для страны время они не должны подчиняться советской власти.

 

Аналогичным образом была воспринята проповедь митрополита Евгения, произнесенная им 21 октября 1934 года в Успенской церкви: «У каждого человека есть душа, о которой должны мы заботиться для будущей загробной жизни. Когда придет Иисус Христос и будет судить живых и мертвых, тогда душа каждого человека вспомнит, что он сделал для себя в течение временной земной жизни. Нужно как можно больше каждому из вас над этим задумываться, а всё, что происходит в настоящее время в нашей временной жизни — это суета сует».

На вопрос следователя о его проповеди, сказанной 9 декабря 1934 года в Печерском храме, где владыка рассуждал об общей культуре человека, Преосвященный Евгений отвечал: «Мое убеждение по этому вопросу таково, что исключительно одна внешняя культура не может удовлетворить духовных потребностей человека: у него всегда остается потребность в Боге».

После проведенного чекистами «расследования» в официальном обвинительном заключении, помимо обвинений в незаконном проповедничестве, митрополита Евгения обвиняли также в том, что «в день 1 мая сего года (на Пасху) под руководством Зернова было организовано торжественное служение литургии в Крестовоздвиженской церкви г. Горького, которое с целью отвлечения граждан от участия в первомайской демонстрации было сознательно начато позднее обычного времени и затянуто до 12 часов дня».

 

Святая Пасха 1935 года действительно совпала с днем нового пролетарского праздника 1 мая. На торжественной литургии в Крестовоздвиженской церкви служил сам митрополит Евгений (Зернов) в сослужении местных священников. Выходившие из храма сотни православных невольно «отвлекли граждан от участия в первомайской демонстрации». Более того, по свидетельству очевидцев, сам владыка, собираясь после службы домой, не стал ждать, пока рассеются демонстранты, а сел на поданную ему лошадь и поехал по улицам в клобуке домой. В ответ на советы доброжелателей обождать, чтобы не привлечь к себе внимания, митрополит Евгений заметил: «Что нам бояться… Надо Бога бояться». Наблюдая его выразительную фигуру на лошади, пересекающую толпу демонстрантов, пролетарское руководство восприняло это как вызов на свой счет, прокомментировав: «Пропустите, пропустите его. Мы его наградим».

«Награда» не заставила себя ждать: арест владыки последовал буквально через день — как уже было сказано, 3 мая 1935 года. Вместе с ним по данному делу были арестованы и другие нижегородские священнослужители, участники Пасхального богослужения в соборе бывшего Крестовоздвиженского женского монастыря: протоиерей Николай Македонский (настоятель этого храма), священник Петр Новосельский — члены епархиального Совета; известный проповедник и миссионер, бывший настоятель Ильинской церкви (ранее находившийся в обновленчестве) Василий Адаменко; протоиерей Петр Добротворский, настоятель Спасо-Преображенского храма в Печерской слободе; священник Александр Лебедев.

Судьба арестованного митрополита и нижегородских священнослужителей решалась Особым совещанием НКВД СССР. Согласно сохранившейся выписке из протокола этого совещания от 4 ноября 1935 года Преосвященного Евгения приговорили к трем годам лагерей. И уже 5 ноября было подписано его направление в Карагандинский исправительно-трудовой лагерь. В Карлаг владыка Евгений прибыл из Петропавловской тюрьмы в середине декабря и был определен в 7-е Бидаикское отделение. Поначалу он работал на заготовке льда, затем на прополке в аграрном хозяйстве. В его деле от 13 июля 1936 года было отмечено: «Качество работы хорошее, норму выполняет на 100%. Очень добросовестный и исполнительный». Затем владыка был поставлен на общие работы, после чего переведен в канцелярию Бидаикского отделения учетчиком и статистиком.

Отбывая наказание, митрополит Евгений по-прежнему оставался проповедником Слова Божиего и духовным пастырем — уже для заключенных. Такое положение вещей отнюдь не устраивало лагерное начальство.

 

Несмотря на благополучную характеристику, данную сотрудниками Карлага, 7 сентября 1937 года Преосвященный Евгений был вновь арестован с формулировкой «за организованную антисоветскую деятельность в местах заключения». Постановлением Тройки НКВД по Карагандинской области от 20 сентября митрополит Евгений был приговорен к расстрелу. В обвинении было заявлено, что он и другие привлеченные к делу отбывающие наказание, «находясь в Карлаге, систематически проводили контрреволюционную агитацию среди заключенных, разлагательно действовали на трудовую дисциплину». В многочисленных обвинениях, предъявляемых ему, владыка Евгений никогда не признавал себя виновным.

Свой приговор чекисты исполнили сразу же: 20 сентября 1937 года митрополит Евгений был расстрелян.

День памяти священномученика Евгения (Зернова): 20 сентября.

           

На Архиерейском соборе Русской православной церкви в августе 2000 года был причислен к лику святых как новомученик.

Священномученик Евгений входит в Собор новомучеников и исповедников в земли Казахстанской просиявших (16 сентября) и в Собор святых земли Нижегородской (8 сентября).

В 2015 году к 145-летию Якутской и Ленской епархии была учреждена медаль священномученика Евгения (Зернова).

11 ноября 2016 года в Никольском соборе Автозаводского района Нижнего Новгорода был освящен митрополитом Георгием (Даниловым) Нижегородским и Арзамасским придел в честь священномученика Евгения, митрополита Горьковского.

9 февраля 2017 года в посёлке Лебединый Алданского района республики Якутия состоялось учредительное собрание будущего прихода в честь священномученика Евгения (Зернова).

 

Источники и литература:

«Жития святых, новомучеников и исповедников Земли Нижегородской». - Нижний Новгород, 2015. Авторы-составители: архимандрит Тихон (Затёкин), игумен Дамаскин (Орловский), О.В. Дёгтева.

Архимандрит Тихон (Затёкин), О.В. Дёгтева. Святители земли Нижегородской. Нижний Новгород, 2003.

Пономарев Н.А, свящ. Поездка Преосвященного Епископа Евгения в Киренский уезд в июне–июле месяцах 1913 г. Иркутск, 2007.

Памятная записка соловецких епископов. // Польский М, прот. Новые мученики Российские: собрание материалов. М.,1949.

Декларация митрополита Сергия (Страгородского). // Цыпин В. А., прот. История Русской Православной Церкви, 1917 — 1990: Учебник для православных духовных семинарий. — М.: Издательский дом «Хроника», 1994.

Митрофанов Г. Н., свящ. Православная Церковь в России и в эмиграции в 1920-е годы. СПб., 1995.

 

pravyakutia.ru

nne.ru

 

Автор-составитель статьи: заместитель председателя комиссии по канонизации святых Выксунской епархии, магистр богословия иерей Даниил Гондуров.

 

При цитировании ссылка (гиперссылка) на сайт Выксунской епархии обязательна. 17/0/2020